Алла Боссарт
КОЛЛЕКТИВНОГО ДОСТОЕВСКОГО В НАЧАЛЕ XXI ВЕКА ПИШУТ ЖЕНЩИНЫ

Russian Bookstore 21  представляет
"НОВЫЕ КНИГИ" Александра Свиридова

174 Fifth Ave (between 22nd and 23rd Streets)
2nd floor, Manhattan
212 924 8477

Когда не слышно Орфея, песни начинает слагать Эвридика...Восемь веков русская словесность прекрасно обходилась без женщины. То есть, разумеется, она без нее не обходилась: женщина была как бы рудой для литературы, сырьем, из которого выплавлялся образ ...

Короче, время шло, а нас, таких одаренных, пылких и выносливых, таких терпеливых и страстных русских баб, век за веком просили не беспокоиться. Даже поговорку сложили - топорную, как большинство русских пословиц: «Волос долог, да ум короток».
Серебряная плеяда ХХ века мало что изменила в неповоротливой мужской ментальности. Даже цветаевский богатырский гений не поколебал плебейского мужского пренебрежения к «женской» литературе.
...Восемьсот лет и еще пару десятилетий копила наша сестра силу в безмолвии. Десантный удар нанесло в начале семидесятых явление Петрушевской. Людмила Петрушевская подлежит астрономической оценке как планета. Как Солнечная система. Ее космос творит свои миры, которые развиваются по законам не столько литературным, сколько природным. Это согласно диалектике спиральное развитие: с каждым витком писатель оказывается в более высокой и качественно иной точке.
Людмила Петрушевская абсолютно одинока, как марафонец. Но именно в этом ее одиночестве бегуна на длинные дистанции как в фокусе сходятся и преломляются лучи современной «женской прозы», сильной и разнообразной, объединенной одним драгоценным качеством - чувственностью.
Не обладая огромностью, «негабаритностью» Петрушевской, продиравшейся на свет Божий мучительно и кроваво, намного благополучней и потому по ощущению как бы раньше, практически первой ласточкой женской литературной весны в 1983 году выпорхнула из своего родового гнезда Татьяна Толстая.
Легок был ее полет, легок и свеж. Опять же вопреки пословице она весну и сделала. Следя, как чисто и артистично чертят ее отточенные крылышки в синем небе, публика аплодировала «новой женской прозе». Толстая, чрезвычайно похожая на своего деда гурманством и светскостью, явилась прямой противоположностью Петрушевской, похожей, как ни странно, тоже на деда, разделившего трагическую судьбу многих российских мыслителей.
Время одной - всегда день, полдень, причем полдень дачный, искрящийся лукавой игрой светотени и ослепительными речными излучинами. У другой время - ночь. Бездонная, опасная, одинокая. Но именно полюса замыкают колебательный контур. В рамках этих полюсов сконденсировалось поле напряженного женского слова, обеспеченного зрелым чувством. Что и заставляет меня нести с базара, скажем, Улицкую и Рубину. А не, скажем, Сорокина, и не Шишкина, и не какого-нибудь дурацкого Баяна Ширянова.
Нет, я не феминистка. Феминистки как раз терпеть не могут писателей и вообще женщин, культивирующих данные им природой отличия от мужчин.
...К моменту лихолетья, когда Татьяна Толстая раскачалась, наконец, на роман и досочиняла свою козырную «Кысь», уже ничто не могло скомпрометировать женскую сборную. Уже неслась на всех парусах Людмила Улицкая (едва ли замечая корчи межеумочной критики, для которой традиционная русская проза - что осиновый кол для упыря).
Уже высадилась на российский берег Дина Рубина, разложив свой пряный товар: безудержное веселье Пурима, замешанное на глубокой скорби по своему народу; еврейская рулетка - невиданный фейерверк потешных огней, из которых один - всегда смертелен.
А там и Марина Москвина, лауреат диплома Андерсена и буддийский паломник, проклюнулась из раскрашенной скорлупы детских книжек. «Прохождение тени» Ирины Полянской - многослойный и строгий роман о музыке и четырех слепцах, о шарашке и лагерном детстве, о семейной драме и выращивании собственной личности. Изощренная симфоническая проза, изумительная по богатству гармонии.
Я надеваю на нос две пары очков, сквозь кривоватое горлышко одной из синих бутылок (собираемых мною специально с этой целью) направляю на обе книжки луч старого китайского фонарика и исследую их молекулярную структуру. И обнаруживаю, что эти книжки сделаны из одного вещества.
Они слеплены из личной боли. И тогда я ставлю обе книжки рядом на полку. Туда, где все они - те, про кого вырезаны сердешные слова по деревянному окоему старой треснувшей хлебной тарелки, оставшейся мне от прабабки: «Ково люблю - тово дарю». Люся Улицкая, Дина Рубина, Марина Москвина. Ну и Татьяна Толстая, разумеется. Ранние рассказы. Куда денешься!
И, конечно, Саша. Страннейшая из моих подруг. Всю жизнь она карабкалась куда-то вверх, где нет уже и кислорода, но есть то, к чему рвалась ее мятежная душа: свобода. Про это Саша Свиридова начала писать в Москве, а закончила в Нью-Йорке. Называется «Вдох рыбы на горе».
Рыба-Саша, неразборчивая в связях и родившая как бы сама от себя, потому что очень хотелось, сняла фильм о Шаламове – потому что очень любила. Пошла в негры к Спилбергу на эпос о Холокосте - потому что очень болело. Влюблялась в кого хотела: в мужчин, в женщин, в дерево. Уехала в Америку с сыном под мышкой, без денег и вещей. Потому что там была свобода.
«Рыба должна однажды вынырнуть из воды и сделать глубокий вдох: набрать полный пузырь воздуха, который будет держать ее на плаву всю жизнь, чтобы рыба не утонула. Заглотнуть того, от чего потом и погибнет. Понести как плод внутри себя образчик враждебной стихии. Противовес родной, в которой гарантирована жизнь»...
Ставлю рядом, немножко в сторонке от Петрушевской и Нины
Искренко. Потому что эти перешагнули грань. Между мужским и женским. Между поэзией и прозой. Между стихиями. Между здешним и нездешним, познав непознаваемое и заплатив за это, как Нина, жизнью. Глотнув того, от чего и погибла.